Тексты резервного ЕГЭ-2018

Текст 1
Андроников Ираклий Луарсабович
В Боткинской больнице в Москве мне пришлось как-то лежать в одной палате с замечательнейшим
актером и замечательным человеком народным артистом СССР Александром Алексеевичем Остужевым.
Если вам не случалось видеть его на сцене, то уж наверно доводилось слышать о его необыкновенной судьбе.
Много лет назад, еще до революции, молодой артист московского Малого театра Александр Остужев,
наделенный талантом, благородной внешностью, сценическим обаянием, великолепными манерами,
поразительной красоты голосом, заболел. И в несколько дней потерял слух. Навсегда. Почти полностью.
Планы, надежды, будущность, слава — казалось, все рухнуло!
Жить без театра! О нет! Остужев убедил себя в том, что можно дойти до таких степеней совершенства,
когда глухота не будет страшна ему. Он знал себя, он рассчитывал на силу воли, на упорство свое, на
всепреодолевающий труд. Он верил в дружбу, верил в Малый театр!
И остался актером.
Чтобы сыграть в спектакле роль, даже самую крохотную, он выучивал наизусть всю пьесу. Чего
стоило ему произносить свои реплики вовремя, поддерживая живой диалог, делая вид, что он слышит
партнеров! Забудь он свой текст ни один суфлер мира не помог бы ему, как кривое колесо шел бы такой
спектакль до конца акта.
Любовь к театру превозмогла все!
Фамилия Остужева появлялась на афишах театра в продолжение многих лет. И стояла она не в конце
среди лиц без речей, а в начале. Он играл бурных героев Шиллера и Гюго, Скупого рыцаря Пушкина,
шекспировского Антония, Чацкого.
Подолгу рассказывал мне старый актер о былой театральной жизни.
Тот, кто не видел Ермолову на сцене, начинает Остужев голосом легким и звучным, который
отличишь среди тысячи, кто не видел ее, никогда не поверил бы, что она способна потрясать души…
Она была скромна, молчалива, замкнута — слепое неверие в сноп силы.
Надо играть спектакль. Шел уже множество раз. Сама не своя. С утра за кулисами. Чтобы не опоздать
к вечеру. И пошла вымеривать шагами доски пола, считать шляпки гвоздей. Сжимает холодные виски
ледяными ладонями. В полном отчаянии. Сегодня она поняла окончательно: у нее нет никакого таланта. А
когда выйдет на сцену — вдобавок ко всему забудет текст роли. Суфлер ей подскажет, а она не расслышит. И
тогда наконец все поймут, что она пользуется незаслуженной славой. Ходит, произносит шепотом монологи,
трепещет от любви, идет па казнь, обращает к миру последние слова. Вся в слезах. Так — до вечера
Ничего не ела весь день. Загримирована и одета за час до спектакля. Сжатые руки опущены. Одни
зрачки вместо глаз. Какая-то магнетическая сила исходит от ее лица, от всей ее благородной фигуры. Вот
встала в кулисе. Вышла на сценуИ зал ударяет током!.. Все, что сидело, развалившись и облокотившись,
поднимается, как под ветром… Произнесла своим грудным голосом первые фразы все устремилось вперед,
как к источнику света?… Закончила монолог — и на многих лицах блистают слезы!..
Не потому, что она сказала что-нибудь жалкое! Или растрогала! Неееееет!.. вскрикивает Остужев,
словно пронзенный. Нет! Потому что она приобщала к рождению искусства!.. Я играл с ней Незнамова в
пьесе Островского «Без вины виноватые»… Мне трудно бывало произносить текст моей роли: я плакал
настоящими слезами
В глазах его появляется отблеск тех слез; он переводит взгляд в окно и молча рассматривает зеленый
больничный сад и вечереющее московское небо.
Великая женщина! произносит он наконец, вернувшись взглядом в палату. Молчим. — Я прожил
счастливую жизнь, дорогой!.. Более полувека я играл в Малом театре. У меня были замечательные учителя. У
меня были замечательные друзья.
Ираклий Луарсабович Андроников (1908 1990) русский советский писатель, литературовед, мастер
художественного рассказа, телеведущий.
Текст 2
Короленко Владимир Галактионович
В угловой башне была келья испанской военной тюрьмы. Кто-то посмотрел оттуда на темное море и
отошел. Это был мятежник, в прошлое восстание испанцы взяли его в плен и приговорили к смерти, но затем
помиловали. Ему подарили жизнь, то есть привезли на этот остров и посадили в башню. Здесь с него сняли
оковы. Они были не нужны: стены были из камня, в окне - толстая железная решетка, за окном - море.
Первое время он подолгу вглядывался в очертания родных гор, в выступавшие неясными извилинами
ущелья, в чуть заметные пятнышки далеких деревень... Он ждал, что в горах опять засверкают огоньки
выстрелов, что по волнам понесутся паруса с родным флагом возмущенья и свободы. Он готовился к этому и
терпеливо, осторожно, настойчиво долбил камень около ржавой решетки.
Но годы шли. Понемногу все прошлое становилось для него, как сон. Пленник успокоился, даже на
дальний берег он смотрел уже с тупым равнодушием и давно уже перестал долбить решетку... К чему?..
Только когда поднимался восточный ветер и волны начинали шевелить камнями на откосе маленького
острова, в глубине его души, как эти камни на дне моря, начинала глухо шевелиться тоска, неясная и тупая. И
в глубине его души поднималось тяжелое, темное волнение.
Порой в такие ночи он опять царапал стену около решетки. Но в первое же утро, когда море,
успокоившись, ласково лизало каменные уступы острова, он также успокаивался и забывал минуты
исступления...
Так прошли еще годы, которые казались уже днями. Его жизнь уже вся была сном, тупым, тяжелым и
бесследным.
В ту ночь пленник вдруг сразу проснулся, точно кто назвал его по имени. Это шквал, перелетев
целикам через волнолом, ударил в самую стену. Он почувствовал, что все внутри его дрожит и волнуется, как
море. Душа просыпается от долгого сна, проясняется сознание, оживают давно угасшие желания... Он кинулся
к решетке и, в порыве странного одушевления, сильно затряс ее. Посыпались известь и щебенка, разъеденные
солеными брызгами, упало несколько камней, и решетка свободно вынулась из амбразуры.
Шквал налетел как раз в ту минуту, когда он выскочил из окна. Нет, море обманчиво и ужасно. Он
войдет в свою тихую келью, наложит решетку, ляжет в своем углу на свой матрац и заснет тяжелым, но
безопасным сном неволи. Надо будет только тщательно заделать решетку, чтобы не заметил патруль...
Нет, он не хочет бежать... На море гибель... Он схватился руками за карниз, поднялся к окну и
остановился...
Ровный желтоватый свет фонаря падал на стены, на вытоптанный пол, на матрац, лежавший в углу...
Над изголовьем, вырезанная глубоко в камне, виднелась надпись: " Да здравствует свобода!"
Новый шквал с воем и грохотом налетал на остров... Пленник отпустил руки и опять спрыгнул на
берег.
Часовой на стене повернулся к морю и замер в удивлении. Вдоль бухты, чуть заметная в темноте,
двигалась лодка. Внезапно белый парус взвился и надулся ветром. Лодка качнулась, поднялась и исчезла...
Кипучий восторг переполнил застывшую душу пленника. Он крепче сжал руль и громко крикнул...
Это был крик неудержимой радости, безграничного восторга... Он знал, что он свободен, что никто в целом
мире теперь не сравняется с ним, потому что все хотят жизни... А он... Он хочет только свободы.
А наутро солнце опять взошло в ясной синеве. Тяжелые волны все тише бились о камни, сверкая на
солнце яркими, веселыми брызгами.
Кучка испанцев стояла на стене форта.
- Наверное, погиб,- сказал один... - Это было чистое безумие
- Да, вероятно, погиб,- ответил молодой офицер он.- А может быть, смотрит на свою тюрьму с этих
гор. Во всяком случае море дало ему несколько мгновений свободы. А кто знает, не стоит ли один миг
настоящей жизни целых годов прозябанья!..